Пол Пёрсон[1]
"Я затерялся в Твоём величии"
ПЕРЕВОД: Андрей Кириленков
Первая книга Томаса Мертона, "Тридцать стихотворений", была опубликована в 1944 году, а ровно через двадцать четыре года он погиб. Его недолгий писательский век оборвался, когда ему было всего 53 года, но написанное им до сих пор печатают и читают с неослабным интересом. Главной темой его книг была молитва, её смысл и место в духовной жизни. По сути дела, всё, что он писал так или иначе связано с молитвой. Именно поэтому его часто причисляют к малому стаду Авраама, тем "немногим, кто в каждую из эпох возвещал подлинное назначение человека, идя наперекор враждебному или безразличному окружению"[2].
Строго говоря, моя молитва очень проста. Я собираю всё внимание на присутствии Божием, Его воле и Его любви. Иными словами, моя молитва - это движение веры, которая только и помогает нам ощутить Божие присутствие. Это похоже на то, о чём сказано у пророков: "стояние перед Богом, словно видишь Его..."... или - на поклонение Богу невидимому, бесконечному и непостижимому, осознанию того, что Он - всё... Так я обычно молюсь и медитирую. Я не "думаю о чём-то", но ищу Лик Невидимого; Того, Кого мы никогда не найдём, пока не затеряемся в Нём.[3]
В целом, взгляды Мертона на молитву вполне традиционны. Это и не удивительно - ведь, поступив в цистерцианский орден вскоре после пламенного обращения и крещения, он, как молодой послушник, был хорошо научен. Впрочем, и позже, во всё время своего монашества вплоть до самой своей гибели он продолжал читать: отцов-пустынников, учителей Церкви, христианских - а в последние годы и не только христианских - мистиков. Многое из прочитанного Мертон заново выразил в своих книгах и беседах. На источники он ссылался не всегда. Часто, "особенно в книгах о духовной жизни и беседах с монахами, он просто пересказывал мысли своих предшественников". [4] При этом, однако, он истолковывал традицию так, что та делалась ближе новым поколениям читателей.
Духовность Томаса Мертона
ИСТОЧНИК: Paul M. Pearson. "I nothingness am thy all”. Thomas Merton’s Spirituality. ( написано по случаю русского издания "Одиноких дум").
О методах и приёмах Мертон писал мало - его волновал молитвенный опыт. Для него, монаха-цистерцианца, молитва была средоточием всей жизни, выстроенной вокруг Евхаристии, монашеских богослужебных последований, lectio divina, келейного правила. Упоминания о молитвенной жизни разбросаны по дневниковым записям Мертона. Но только в одном из писем, датированном 1966-м годом и адресованном Абдулу Азизу, мусульманину из Пакистана, он сообщает кое-какие подробности. Рассказав в общих чертах, как он молится в своём гефсиманском скиту - о вычитывании правила, псалмопении, молитвенном размышлении, духовном чтении и служении мессы, - Мертон добавляет:
Следуя традиции, Мертон пишет, что молитва вырастает из веры и жизни по воле Божией и постепенно взращивается благодатью; в ней нет застывших форм, а её предел созерцание, поскольку оно - "высшее выражение умственной и духовной жизни человека". [5] Мертон пишет о безмолвной и непрестанной молитве, богослужении, lectio divina, но более всего - о молитвенном размышлении и созерцании[6], которые считал жизненно важными на пути человека к личному богообщению и обретению им своего подлинного "я". "Молитва, молитвенное размышление и созерцание вовсе не бесполезны для современных людей, напротив, они в высшей степени значимы"[7], - писал он. Впрочем, об этом мы поговорим чуть позже.
В комментариях к "Водам Силоама" Мертон так определяет молитвенное размышление: "Внутренняя молитва. Путь, ведущий к более полному приобщению к Богу; мысль, раздумье, любящее, питаемое благодатью устремление ума и воли" [8]. Молитвенное размышление, по мысли Мертона, - один из кратчайших путей к единению с Богом, и нередко именно оно вплотную подводит к созерцанию. В одной из своих книг Мертон писал, что в созерцании есть два уровня: один соответствует осознанию вопроса, а другой - осознанию ответа[9]. "Молитвенное размышление обычно приводит к осознанию вопроса" [10], поэтому имеет прямое отношение к созерцанию. Мертон считал, что молитвенное размышление - лучшая форма молитвы для большинства верующих. Он никогда не писал о методах и приёмах, зная, как много уже сказано о них и как превратно понимают сказанное, причиняя себе немалый ущерб. Не писал он и о размышлении на определённую тему - руководств по молитве хватало и без него. Мертон полагал, что молитва в высших своих проявлениях выходит за пределы тем и предметов. Поэтому тот, кто хочет добиться в ней большего, не должен слишком на них полагаться. Молитвенное размышление, по его убеждению, - это не "метод" и не "система", а "внутреннее расположение", "неослабное внимание - полное веры, благоговения, ожидания, мольбы, доверия и радости". [11]
Мертон часто записывал в свой дневник навеянные молитвой мысли о монастыре и природе вокруг него. Его молитва была глубоко укоренена в жизни. Он учил, что молитвенное размышление, которое действительно готовит ум и сердце к встрече с Богом, даётся очень нелегко и требует времени, сил и решимости. Оно, - писал Мертон - во-первых, "освобождает от привязанности к вещам и заботам о преходящем", а во-вторых - "помогает ощутить Божие присутствие ... непрестанно с любовью внимать Богу и всецело на Него полагаться"[12]
. Успех на этом пути не измеряется ни глубиной рождающихся в голове идей, ни душевным комфортом. Главное здесь - выйти за пределы собственного разумения и ступить во мрак, где уже не думают о Боге, а "неустанно устремляются к Нему чистой верой, надеждой и любовью"[13]
. Так достигают того, о чём уже говорилось, - уровня внутреннего бытия, где сознают ответ. Это и есть начало созерцания. Молитвенное размышление заканчивается там, где начинается "созерцание и реальное единение с Богом"[14] .
Созерцание Мертон считал высшим проявлением молитвенной жизни. Следуя традиции христианских мистиков, он различал созерцание активное и пассивное, рождающееся по вдохновению (infused). Причём первое - это, по сути дела, зрелое молитвенное размышление: оно готовит к чему-то большему, помогает преодолеть наше ложное "я", разглядеть присутствие Божие в нашей жизни и в мире. Пассивное же созерцание, - писал Мертон, - это "переживание близости Бога, которое рождает в душе Он Сам, давая ей непосредственно, но прикровенно и тайно, опытно познать Его, как Он есть".[15]
В своих взглядах Мертон вполне согласен со своими великими предшественниками. Его ранние тексты написаны под большим влиянием св. Иоанна Креста и св. Терезы Авильской; позднее же его кругозор расширился до Иоанна Рейсбрука (John Ruysbroeck), Генриха Сузо (Henry Suso), Иоанна Таулер (John Tauler) и даже до Мейстера Экхерта[16].
Созерцание, - по мысли Мертона - это признак полноты и зрелости христианской жизни. Ради созерцания человек сотворён Богом; оно - высшее духовное делание, предваряющее видение райского блаженства, которое даётся человеку уже за пределами земной жизни. Созерцание, - писал Мертон, - это "сама жизнь, полная сил и трезвения, глубоко сознающая саму себя"[17]. Он считал, что к совершенному созерцанию призван каждый, ссылаясь при этом на отрывок из Евангелия от Иоанна, где Христос во время Тайной Вечери обещает ученикам единение с Богом в Духе Святом. И всё же, мало кто достигает созерцания. Оно, согласно Мертону, вместе и дар, нечто рождаемое в душе Самим Богом, и плод усилий и молитв. Душа приобщается созерцанию по мере того, как молитвой и размышлением освобождается от ложных устремлений.
Прежде, чем достичь пределов созерцания, душа проходит сложный путь. Мертон писал, что в начале этого пути душа не знает ни мира, ни силы, которые даёт созерцание, - они бывают погребены под болью и мраком. Когда в молитвенном размышлении мы пытаемся просто дотянуться до Бога, выйдя за пределы мыслей и образов, мы попадаем во мрак. Иного нам не дано. Для того, чтобы двигаться дальше, нам понадобится сокрушение духа, рождающееся от сознания своего недостоинства перед Богом и спасающее от самообольщения. Понадобится и благоговейный страх, и осознание своей ничтожности, приходящее от осознания грехов. Мертон сравнивал проливающийся в душу Божественный свет с лучом солнца, падающим на больной глаз. Нечистая душа бывает поражена бесконечной чистотой Бога. Страх и сокрушение духа очищают душу, или, как писал Мертон, "ночной мрак излечивает наши тайные глубины. В безмолвной "ночи веры" мы возвращаемся к простоте и чистоте сердца"[18]
. Когда мы глубоко сознаём собственную ничтожность, Сам Дух ведёт нас к Богу, Которого мы искали. Так мы подходим к "Бездне непознанного, но стоящего рядом, Того, Кто ближе к нам, чем мы сами к себе"[19].
Когда человек открывает глубину своей ничтожности, для него настают трудные времена, - он погружается в то, что христианские мистики называли Тёмной Ночью души. В этот период молитва больше не утешает, а молитвенное размышление и богослужение тяготят. Это - решающий момент в молитвенной жизни. Некоторые не выдерживают испытания и бросают свои поиски, потому что вместо Бога находят один только мрак. Тот же, кто забредает-таки в эти пустынные и безводные края, не бывает посрамлён. Рано или поздно, - писал Мертон - он получит знак того, что в нём зарождается подлинное созерцание. Он непременно ощутит, что Бог действует в нём, хотя, казалось бы, его преследуют одни потери. Тогда пустыня сделается для него местом очищения.
Тот, кого необъяснимо, но властно влечёт в пустыню и мрак, находится в преддверии созерцания. Ему может казаться, что Бог оставил его; он начинает вопрошать о смысле и цене собственной жизни, или - как писали Камю и Сартр - заглядывает в экзистенциальную бездну. Но христианину вовсе не надо смиряться в абсурдностью бытия в абсурдном мире. Он совершенно забывает о себе и начинает по-настоящему молиться. Видя, что Бог живёт в нём, он больше не думает о том, что его любит какой-то далёкий Создатель.
Пребывая во мраке, человек вдруг понимает, что нашёл живого Бога, "что именно в этом непроницаемом мраке он обладает Богом так полно, как только можно обладать Им в этой жизни... он видит, что глубокую ночь сменяет день, а его вера делается зрячей"[20]. В созерцании человек исчезает в Боге, и "остаётся один только Бог"[21]; он приобщается к Богу во мраке, ищет Его и находит, не находя; он "знает, не зная, а вернее - поднимаясь над знанием и незнанием"[22]. Опустошив себя, человек находит Бога, Который Сам оказывается "пустотой", "небытием", потому что Он вместе и совершенно неотмирен, и пребывает в мире; Он - выше всякого человеческого разумения. Великие христианские мистики, традицию которых Мертон наследует, тоже говорили о Боге, как о "ничто". Бог бесконечен, и поэтому находится за пределами всякого "что", за пределами всего умопостигаемого, воспринимаемого и выразимого. Как писал Мертон, "совершенная пустота превосходит всё сущее, но во всём пребывает. Ибо кажущаяся пустота - это совершенное бытие"[23].
Находя Бога в созерцании, человек обретает своё истинное "я" и видит, что Бог обитает в его самой сокровенной глубине. Тогда Бог открывается ему и как любовь. Опустошая себя, человек начинает любить Бога ради Него Самого, становится одно с Ним в любви; его душа "любит и знает, что любит и любима ответной любовью"[24]. Любовь и сила Духа Святого преображают человека, и тот становится христом. "Созерцание - это полнота христоподобия души", - писал Мертон[25]. Став чадом Божиим, человек начинает жить жизнью Христа, с Которым он стал теперь един в совершенно бескорыстной любви. Поэтому живя в созерцании и единстве с Богом, человек и в своих действиях несёт больше любви, чем прежде. Он любит Бога, Которого не видит, и ближних, которых видит[26] и выражает свою любовь в делах. Всё это Мертон познал опытно, когда был наставником послушников, молодых людей, только что пришедшим из мира, напичканного техникой, раздираемого враждой, помешанного на том, как выжить после ядерной войны. Многим из них Мертон помог выйти из душевного и духовного тупика.
Внутреннее созерцанием и внешне действие, казалось бы, никак не связаны. Но Мертон думал иначе. Он писал об их связи, и именно поэтому его книги актуальны до сих пор. Он считал, что созерцание и действие с любовью к ближним - две стороны любви к Богу:
Созерцание и действие становятся теперь одним целым, единой жизнью, двумя сторонами одного и того же. Действие - это любовь, направленная вовне, к другим людям, а созерцание - любовь, обращённая вовнутрь, к её божественному источнику[27].
Временами Мертон шёл дальше и говорил не просто о связи созерцания и действия, а о их нерасторжимом единстве. Все наши действия должно рождаться из молитвенного единения с Богом. Чем теснее это единение, тем больше у нас сил для действий. Мертон считал, что действовать по-настоящему можно только обретя себя в Боге через молитву. "Единение с Богом в действии немыслимо без единения с Ним в молитве"[28], - писал он. Согласно Мертону, в созерцании человек не отрекается от своей человечности, а делает её глубже. Созерцание открывает путь к самопознанию, даёт свободу и целостность, способность любить и действовать искренне, не выгадывая ничего для себя. Мертон сравнивал действие с рекой, а созерцание - с её истоком. Как исток даёт начало реке, так и созерцание должно пронизывать и питать все сферы человеческой жизни, включая обыденные и преходящие.
В своих книгах о молитве Мертон давал ответы на вопросы, которые беспокоят людей до сих пор. В своё время он, прекрасно владея святоотеческой мистики и антропологии и умея передать самую его суть, помогал и самому себе, и своим послушникам, молодым людям конца 50-х - начала 60-х годов XX века. Опыт Мертона не устарел. Проблема современности, - считал он, - в том, что человек перестал быть самим собой, оказался отчуждён, отторгнут от своей подлинной внутренней сути. Да и всё современное общество, не важно - капиталистическое оно или коммунистическое, зашло в тупик. Оно стремится всех уравнять; оно подавляет человека, лишает его уединения, в котором обретают своё подлинное "я". Когда же человек - добровольно или силой обстоятельств - оказывается в одиночестве, он впадает в отчаяние от мыслей о смерти и страха перед лицом кажущейся бессмысленности жизни.
В своё время Мертон столкнулся с тем, как внутренне незрелы были те, кто поступал в его монастырь, покидая напичканный техникой мир. Новичков тяготила тишина, и они теряли почву под ногами[29]. Но Мертон видел в их растерянности положительную сторону. Ему были близки идеи Фрэнкла об экзистенциальной пустоте и смысле жизни[30]. Теряя привычную опору внутри себя, человек может найти Бога, а потом и самого себя. Мертон говорил, что гнетущий человека страх преодолим. Для этого надо понять, что только затерявшись в Боге мы находим своё подлинное "я". Мертон писал:
монах обретает свою внутреннюю суть и суть всего мира на последней глубине, в самой сердцевине, там, где, кажется, разверзается пропасть отчаяния. Он всерьёз сталкивается с отчаянием и отвергает его, подобно тому, как у Камю человек сталкивается с "абсурдом" и преодолевает его своей свободой[31].
Эти слова, конечно же, относятся не только монахам. Каждый из нас, заглянув внутрь себя, может увидеть, что внутри нас есть бездна, которую способен заполнить только Бог. Для Мертона гнетущая человека тревога - это не признак того, что с ним что-то не так, а стимул к преодолению боли, росту, развитию. Он призывает каждого повернуться лицом к тревоге, растерянности и ненужности (exile). Как писал Камю, "посреди зимы я обнаружил в себе неукротимую весну"[32].
Мертон писал о духовности, преображающей человека изнутри и противостоящей ценностям современного общества с его культом техники и внешней активности, который рождает отчуждение. Внутреннее предшествует внешнему, и когда человек с помощью созерцания научается "быть", его действия рождаются из глубин, где он един с Богом, а не из его "эго". Мертон настаивал на том, что людям необходимо уединение, в котором они преодолевали бы отчуждение и заново открывали в себе образ и подобие Божие.
Путь к Богу, - считал Мертон, - лежит через мрак, потерю привычных ориентиров, через то, что психологи называют экзистенциальным страхом и тревогой перед лицом абсурдности бытия. Созерцание здесь играет двоякую роль: во-первых, приводит человека к самому себе, помогает отбросить всё лишнее, чтобы вступить во мрак в поисках Бога; а во-вторых, - ведёт человека во мраке, даёт ему устремляться к Богу с полным к Нему доверием и любовью и обретать Его в глубинах своего внутреннего бытия. Когда человек в созерцании встречает Бога любви, бесконечная любовь Божия изливается на него, и он являет её в милосердии и служении ближним. Как писал Иоанн Рейсбрук, "Бог действует в нас изнутри наружу"[33]. Мертон думал так же. Он был уверен, что, обретая Бога в созерцании, человек преображается, делается воистину чадом Божиим, вся жизнь и все действия которого отражают Христа, как в зеркале.
Мертон никого не учил молиться. Он просто молился сам и писал о своём опыте. Его книги - своего рода путеводитель в его собственном путешествии, а "всякий путешественник знает, что карта - это ещё не сам путь"[34]. Мертон знал, что молитве не учат - её постигают опытно. "Единственный способ познать радость созерцания - это пережить её самому"[35].
Мертон много дал богословию и духовности ХХ века . Он настаивал на том, что обретение человеком Бога тесно связано с обретением им своего подлинного "я". Как писал Джон Хиггинс, "здравое антропологическое основание делает учение Мертона о молитве исключительно значимым"36. Наследуя христианскую апофатическую традицию, Мертон заново её выразил. Он сделал её понятней людям своей эпохи, облегчил им поиск Бога и самих себя. "Скажем без преувеличения, в недавнем прошлом Западного христианства не было величины равной Мертону"[37].
Томас Мертон - несомненно один из самых значительных духовных писателей ХХ века - и по объёму, и по сути им написанного. Подтверждение тому - тот факт, что его книги до сих пор с интересом читают и много пишут о нём самом. Богословие Мертона, которое можно было бы подытожить его же словами: "я затерялся в Твоём величии"[38], ставит его в один ряд с отцами-пустынниками и христианскими мистиками апофатической традиции. Люди "24 и 25-го веков, которые будут читать духовную литературу века 20-го будут судить о нём по книгам Мертона"[39].
Февраль 2002, Луисвилль.