Член семьи

У меня нет ни умственных, ни моральных, ни душевных сил отвечать за что-то большее, чем курятник

Одна из самых важных Ваших обязанностей -- следить за тем, чтобы стареющий автор иногда оживал на пикниках и чтобы он время от времени мог приникнуть к подходящему источнику вдохновения.
Письмо к Томми О’Каллаган от 17 октября 1967 года

Пишите же и просвещайте меня во всём, что касается поп-музыки. Я пока что не очень в ней смыслю. Я – заядлый джазмен, но не прочь разбираться и в новой музыке. Я столько слышу о всяких группах... Расскажите мне о них... Какая из них Вам нравится? Я мало слышал, но из последних записей Дилана мне нравится «Конечно, пять верующих», она такая вдохновенная, шаманская, что ли. Из Битлов мне понравился «Таксмен», да и всё прочее.
Письмо к Сюзен Буторович, 16-летней школьнице, предложившей Мертону написать что-нибудь для школьной «андерграундной» газеты

Скачи верхом по лезвию меча, Укройся в пламени. Цветут деревья в огне -- И солнце вечером встаёт.
Подражание Дзен

Меня спрашивают, смогу ли я теперь, при новом аббате, чаще «выходить»? Смогу ли я приезжать в университетские городки, участвовать в конференциях, спорах и т.п.? ...Я думаю, даже если препятствия не будет, мне не стоит много ездить, бывать на публике (или полупублике) и много выступать. Моё призвание в другом. ...Я выбрал уединение и молитву и надеюсь, что мне будет чем поделиться с другими. Вот и всё.
Окружное послание» к друзьям. Канун Великого поста 1968 года

В начале 1967 года Мертон разослал друзьям отпечатанное на ротаторе письмо, где говорил о том, как поменялся его взгляд на вещи: В спорах жизнь растрачивается впустую, а её надо целиком отдать любви. Он надеялся рано или поздно отойти от всякой полемики (284).

Жизнь шла своим чередом, и в ней находилось место для любви нового рода. Мертон подружился с Томми и Фрэнком О’Калаганами, и отношения их стали такими тёплыми, что он из частого гостя в их многодетном доме превратился в члена семьи. Когда он приезжал в Луисвилль на лечение, дом этот был его главным пристанищем. Мертон ел вместе со всеми, играл с детьми, иногда – ночевал. В тёплую погоду устраивали пикник. Похожие отношения сложились с Томсоном и Вирджинией Вайлет, другой многодетной парой, уже из Бардстауна. Жениться он не мог, но мог хотя бы побыть в семейном тепле.

В этих семействах, среди прочего, его привлекала живая вера, не скованная правилами и не оголтело современная, «прогрессивная». Мертон как-то особенно не выносил новоявленных прогрессистов, которые считали, что монахов в наше время надо просто сажать в тюрьму. Один из них полагал, что монашеская жизнь -- штука нехристианская, нечеловеческая, бесовская. Предостерегая против них Боба Лакса, Мертон писал ему: Нет на земле ничего уродливей, ниже, пошлее, невразумительней, вреднее, чем этот вид, просто лопающийся от прогресса в мирских сообществах и тейяровских подземках. Оттавиани [кардинал, чьё имя стало синонимом консерватизма] плохи, но эти – гораздо хуже (285).

Многие из литургических нововведений Мертон считал в лучшем случае забавными, а в худшем – безвкусными и уродливыми. Он не поверил своим ушам, когда во время пострига нового собрата монахи запели «Единый камень Церкви». И это обновление? Да это просто возврат к тому, что умерло, к викторианской Англии.

В конце февраля Мертону сделали операцию, на этот раз – из-за бурсита. Кроме того, его так донимала аллергия, что врачи прописали строгую диету. Чтобы облегчить жизнь в скиту, настоятель распорядился провести там воду. К концу лета у Мертона появились раковина, вода, нагреватель, плитка и холодильник.

Все эти месяцы к нему то и дело наведывались гости. Среди прочих были мусульманский учёный Сиди Абдеслам, философ Жак Маритен, певица и активный борец за мир Джоан Баес, писатели и богословы Джонатан Уильямс, Гай Давенпорт, Уилл Кембелл, Джеймс Холлоуэй, Розмари Хотон, Уокер Перси, друзья – Боб Лакс, Сай Фридгуд, Наоми Бертон Стоун, Дан Берриган, Джон Ховард Гриффин, Ролф Юджин Митиярд, Рон Зейц.

52-летие Мертона отмечали в ресторанчике лексингтонской гостиницы «Империал Рамада». Вскоре появилась небольшая заметка Гая Давенпорта, воспевшая особую благовоспитанность официантов, и благодаря ему мы можем мельком взглянуть на Мертона со стороны. За столом собрались «фотограф Ролф Юджин (скрывавшийся под личиной бизнесмена), траппист Томас Мертон (в обычной одежде -- просто табачный фермер с тонзурой) и издатель Фочун [не кто иной, как старый друг Мертона Сай Фридгуд], который по пути из аэропорта разбил свою машину и с ног до головы был перепачкан кровью. В Голливуде к таким вещам привыкли (Линда Дарнелл в перерывах между дублями пьёт молочный коктейль с чудовищами вроде Франкенштейна), Рим и Нью-Йорк -- тоже, но для Лексингтона, штат Кентукки, это слишком! Официанты обслуживали нас, не говоря ни слова, словно не замечали, как Мертон пролил мартини, а редактор перевёл все салфетки на свои раны» (286).

Встречи с посетителями много значили для Мертона, но жажда путешествовать самому не унималась. Утолить её без благословения настоятеля он не мог, но тот упорно стоял на своём, позволяя ему лишь краткие, местные поездки. Когда в январе 1967 года Мертон сказал о приглашении в траппистский монастырь во Франции, дом Иаков ответил: «Бог даровал вам скит, чтобы вы преуспевали во внутреннем, а не во внешнем» (287).

Несмотря на болезни, огорчения и безответные упования, Мертон не унывал. Юмор сквозил и в письмах, и тогдашних фотографиях. Однажды в апреле он запечатлел большой строительный крюк, висевший над полем, и написал на обратной стороне: «Единственная фотография Бога».

Писать или редактировать он позволял себе два часа в день, но и при таком режиме много успел. Он создал целую серию статей о Камю, Фолкнере, Уильяме Стайроне и Симоне Вейль (288), статью об Иши, последнем из коренных жителей Калифорнии (289), несколько статей о монашестве и созерцательной традиции (290), написал предисловие к японскому изданию «Нового человека» (291). Подготовил он и «Обет вести беседу», дневник 1964–1965 годов, но решил повременить с публикацией, отчасти -- потому, что тот, а точнее -- он сам, вызвал бы негодование прогрессивных католиков, считавших отшельничество отсталым, если не контрреволюционным. Чуть позже он закончил «Дзен и голодные птицы», а в декабре 1967 года вышел 1-й номер (из четырёх) небольшого журнала «Монастырский пруд». Мертон много писал для маленьких журналов и решил выпускать свой собственный (292). На воскресных лекциях в монастыре Мертон в основном говорил о том, что только что прочёл. Тогда он очень интересовался суфизмом и культами южных островов Тихого океана (293).

В те краткие промежутки, когда он мог отвечать на письма, ответы вылетали из пишущей машинки, как поднятый вьюгой снег. В июле 1967 года первое письмо прислала 16-летняя Сюзен Буторович и сразу же стала одним из любимых корреспондентов. Она спрашивала, любит ли Мертон поп-музыку, что он думает о Битлз и ЛСД. Мертон ответил, что ему нравится одна песня Битлз и последние записи Боба Дилана, а ЛСД ему не нужно, поскольку его «заводят птицы». Позже он писал Сюзен, как варит кашу (294). Джун Янгблат, члену квакерской общины в Атланте, Мертон писал, что хочет собрать в Гефсимании для духовных упражнений борцов за гражданские права, но планы расстроило убийство Мартина Лютера Кинга.

Очень порадовало Мертона рукоположение Дана Уолша, благодаря которому он узнал о Гефисманском монастыре и задумался о том, не призван ли стать траппистом. Уолш долго жил в монастырской гостинице, пока, наконец, архиепископу Луисвилля не пришло в голову рукоположить этого прирождённого богослова. Хиротония состоялась 16 мая 1967 года в семинарии св. Фомы, а потом её отмечали у О’Каллаганов. Отпраздновали на славу, -- писал Мертон. -- Я, кажется, перестарался с шампанским. Трапписту это выпадает не часто, и я не ударил лицом в грязь. Помню, поднял я глаза, хотел разглядеть четверых сидевших напротив монахинь, и прочёл в их взоре недоумение и ужас. Как же, пал ещё один столп Церкви! (295)

Ещё более важное для Мертона событие произошло в июле. Дом Иаков разрешил ему служить в скиту, и 16 июля он совершил там первую Мессу на специально сделанном из кедра престоле. В этот день был праздник Девы Марии Кармильской, покровительницы скита. С тех пор вся жизнь Мертона протекала под сенью скита. (В начале 1968 года к старому зданию пристроили крохотную часовню.)

В сентябре, к большому удивлению братии, дом Иаков объявил, что уходит на покой. Он решил последовать примеру Мертона и стать отшельником, третьим по счёту. (Вторым был о. Флавиан Бернс.) Мертон забеспокоился, что теперь могут избрать его самого, и написал в редакцию монастырского бюллетеня записку под названием Предвыборная платформа того, кому его конура дороже настоятельского поста. Там он и уверял, что не может отвечать за что-то большее, чем курятник, и признавался, что дал частный обет никогда не быть настоятелем. Да он просто не сладит со ста двадцатью пятью путаными и беспокойными монахами. Возраст берёт своё, голова уже не та, и он весьма туманно представляет себе, куда должно идти монашество. Впрочем, обещал он, если выберут его, пива будет вдоволь (296).

Аббатом он не стал, но помог с выбором кандидата, уговорив баллотироваться о. Флавиана Бернса. Мертона беспокоило, что преемником дом Иакова станет один из тех, кто настроен против скитской жизни, и хлопотал о там, кто благоволил к отшельникам. 13 января 1968 года братия почти единогласно избрала отца Флавиана. Неделей раньше Мертон твёрдо решил остаться в Гефсимании независимо от того, кого изберут. Как Пастернак, не покидавший Россию, каким бы суровым ни был её политический или религиозный климат, Мертон сохранил верность своему монастырю и напоминал себе, что пришёл туда не за тем, чтобы идти своим путём.

Дом Флавиан по-другому смотрел на настоятельское служение, чем его предшественник. Он был расположен дать Мертону больше свободы и позволил ему принять некоторые из приглашений.

Парадокс в том, – писал Мертон в одном из прежних писем, -- что приглашают меня, пока я – здесь, но именно по этой причине я не могу никуда поехать (297). При новом аббате всё изменилось. Ничто не мешало ему стать странствующим отшельником, никто не говорил «нет». Он долго этого ждал и теперь -- радовался, но и тревожился.
<<наверх>>