Жильсон, Хаксли, Блейк, Маритен
мир ... пронизанный реальным присутствием Бога
Я никогда толком не понимал, что имеют в виду христиане, когда говорят о Боге.
Семиярусная гора
Отрицание (аскеза) [у Хаксли] не абсолютно, не довлеет себе, но освобождает, восстанавливает наше подлинное “я”, выводит дух из ненавистных мертвящих пределов, из рабства у плоти, которое в конце концов разрушит и нас самих, и общество, и весь мир.
Семиярусная гора
Восстание [Блейка] при всей его вопиющей неправоверности – это, по сути, бунт святого. Он восставал как человек, любящий Бога, сильно и непреодолимо жаждущий общения с Ним и оттого обрушивавшийся на лицемерие, жалкую похотливость, скепсис и прагматизм, которые холодные и недалёкие умы воздвигали, как непреодолимые барьеры.
Семиярусная гора
К концу лета я проникся мыслью, что жить можно лишь в мире, пронизанном реальным присутствием Бога.
Семиярусная гора
В феврале 1937 года, проходя мимо книжного магазина на Пятой авеню, Мертон приметил на витрине книгу Этьена Жильсона «Дух средневековой философии». Прочтя заглавие, он вспомнил соборы на юге Франции, которые так любил в детстве, - внушительные, гармоничные, благодатные обители, построенные верующими в эпоху веры. Книгу он купил. В тот же день, возвращаясь поездом домой, он раскрыл её и, пока скользил взглядом по предваряющим основной текст страницам, наткнулся на то, что поразило его больше, чем замороженные тела в морге, - латинскую фразу nihil obstat , а вверху, над именем епископа - слово imprimatur , официальное свидетельство о том, что книга согласна с учением Католической церкви. Мертон терпеть не мог, когда промывают мозги, подавляют инакомыслие или навязывают догмы, но вот - в руках у него именно такая книга.
Я почувствовал резкое, как удар ножом, отвращение и досаду", - вспоминал он, - Как меня нагло облапошили. Почему не предупредили, что книга католическая ?! Я бы никогда её не купил. Мне очень хотелось выкинуть эту дрянь в окно... избавиться от неё, как от чего-то опасного и нечистого (84).
Все это походило на пытку времён инквизиции. Мертон искренне восхищался соборами вроде Шартрского, по-своему ценил молитву и богослужение. Но религиозный институт, вдохновлявший строителей, был ему чужд. Он восхищался католической культурой, но боялся Католической церкви.
Однако на этот раз его не остановила даже ненависть к цензуре - так он увлёкся тем, что писал Жильсон. Прочтя всё от корки до корки, он пришёл к выводу, что подлинное христианское богословие не уступает в основательности и ясности линий соборам Италии и Франции.
Жильсон помог Мертону облечь в слова интуитивное ощущение красоты, бывшее частью его духовного опыта. Глубокое, универсальное, целостное богословие оказалось под стать иконам, тронувшим его четыре года назад в церкви св. Сабины.
Особенно подействовали на него те места, где Жильсон пишет о Боге. Я никогда толком не понимал, что имеют в виду христиане, когда говорят о Нём, - признавался Мертон. - Одно было ясно: Бог, в Которого они верят, Которого считают Творцом и Вседержителем, - ревнивое и скрытное существо неясных очертаний, с назойливым, мелодраматичным и вспыльчивым нравом (85). И вот, Бог, в Которого верили католики, оказался не вечным жандармом, каким Его воображал Мертон, но - милостью милости, как он говорил позже (86). После книги Жильсона он испытывал огромное почтение к католической философии (87).
Весной он стал ходить на воскресные богослужения в Сионскую церковь в Дуглстоне, где подолгу беседовал о книгах с приходским пастором, доктором Лестером Рили. Хотя ему и нравилось говорить с ним, в проповедях он не находил той богословской глубины, которая пленила его в Жильсоне. “Я хотел больше узнать об учении, но о нём, о том, во что верить, никто не говорил” (88).
В июне Мертон перебрался из Дуглстона в комнату на 114-й - стрит, обходившуюся ему в семь с половиной долларов в неделю. Именно здесь, по настоянию Боба Лакса, он прочёл «Цели и средства» Олдоса Хаксли, чьё имя, благодаря брату-биологу и деду-учёному, было синонимом религиозного скепсиса. На этот же раз Хаксли защищал мистику и призывал читателей не только к молитве, но и к аскезе.
Под аскезой он подразумевал искусство обходиться без привычных удобств. Эта мысль совершила полнейший переворот в моём сознании. Само слово аскеза всегда ассоциировалось у меня с каким-то нелепым и уродливым извращением, с мазохистами, спятившими в несправедливом, извращённом обществе. Что это, в самом деле - отказывать плоти в наслаждении, да ещё и использовать для этого какие-то приемы! (89).
Мертон начинал сознавать, что его, запутавшегося в целях и средствах, невзгоды настигают столь же неотвратимо, как и похмелье. Прочтя Хаксли, он утвердился в мысли, что к преображающей встрече с Богом можно приготовить себя целенаправленным усилием. Смущало одно - Хаксли предпочитал Будду Христу. Впрочем, именно благодаря Хаксли Мертон всерьёз соприкоснулся с буддизмом, с которым ему ещё предстояло встретиться.
«Цели и средства» - книга пацифистская. Хаксли, как и Ганди, считал, что неразборчивые в средствах становятся всё хуже, жестокие методы порождают жестокие общества, тогда как духовность зиждется на молитве и аскезе, а личное неприятие насилия отвращает от него и общество в целом.
В разгар испанской войны ненасилие было не популярно среди студентов. Одни стояли за правых и Франко, другие - за левых и республиканцев. В одном они были согласны: насилие неизбежно. Среди погибших в 1937 году на стороне республиканцев оказался один из воспитанников Колумбийского университета.
В феврале 1938 года, получив диплом бакалавра, Мертон поступил в аспирантуру по специальности «английская литература» и выбрал темой диссертации творчество одного из величайших нонконформистов XVIII века, поэта и мистика Уильяма Блейка. Блейк противостоял тем, кто тайну жизни считал химическим ребусом, а мистику - уделом сумасшедших. С горячностью библейского пророка он радовался, что
Атомы Демокрита
И ньютоновы частицы света -
Песчинки на берегу Чермного моря,
Где так ярко сверкают на солнце
шатры Израиля (90).
Чем больше Мертон читал Блейка, тем больше проникался его нежеланием подстраиваться под дух своего века - ханжеского, скупого, самодовольного и равнодушного. Он упивался Блейком. Шелли за всю свою жизнь не написал стихов, лучших, чем Блейк в свои двенадцать лет. Мне кажется, он уже в двенадцать лет видел Илию под деревом, в полях к югу от Лондона (91).
У Блейка был удивительный зум. Он не смотрел на мир сквозь розовые очки романтизма, но не смотрел и незрячими глазами, словно не замечая Божьего присутствия, Божьего действия. Блейк видел Илию под деревом, видел, как чеканится судьба Британии “на темных сатанинских фабриках” (92), чьи безжалостные владельцы каждое воскресенье ходят в церковь. Блейк видел, - писал Мертон, - что в человеческом законодательстве одно зло становится нормой для попрания другого зла, что гордость и стяжательство воцарились на судейском месте, дабы возглашать уничтожающие и бесчеловечные приговоры всякому здоровому устремлению человеческой природы. Любовь, став вне закона, превратилась в вожделение, жалость поглощена жестокостью. Блейк знал, что “плачь проститутки на улицах соткёт старой Англии саван"... (93).
Что это было за время! - вспоминал Мертон. - Целый год я жил, соприкасался с даром и святостью Блейка... К концу лета я проникся мыслью, что жить можно только в мире, пронизанном реальным присутствием Бога (94).
В тот же год Мертон познакомился с тихим индуистским монахом Брамачари, который приехал из своего ашрама на Религиозный конгресс в рамках Всемирной чикагской выставки. На конгресс он опоздал, остался в Америке и жил на пожертвования. В Нью-Йорке его приютили друзья Мертона, Сай и Хелен Фридгуд. Он был тихим постояльцем, но бабушка все волновалась, как бы этот азиат в тюрбане, белых одеждах и драных резиновых туфлях, не оказался врагом евреев. Когда Брамачари приехал из Чикаго, Мертон состоял в «гостевом комитете» и несколько недель подолгу беседовал с ним. Он никогда не язвил, не насмехался, не критиковал со злобой, да и вообще никогда не судил, и тем более - враждебно, - вспоминал Мертон десять лет спустя. - Обычно он просто констатировал факт, а потом смеялся - тихо, простодушно, словно удивляясь тому, что происходило вокруг (95).
Брамачари часто спрашивали о христианских миссионерах в Индии. Его ответ удивил Мертона. Вся проблема в том, сказал тот, что им там слишком удобно. “Индусы просто не считают их святыми, - достаточно того, что те едят мясо”. Индусов поражало, что христиане - не аскеты (96).
Как ни странно, но именно Брамачари, добродушно критиковавший мясолюбивых проповедников, стал для Мертона своего рода христианским миссионером. Обычно он ничего не советовал, но один совет, да такой, что я его никогда не забуду, он всё-таки дал: "Христиане написали много прекрасных мистических книг. Тебе надо прочесть «Исповедь» блаженного Августина и «Подражание Христу»... Да-да, непременно прочти" (97). Мертон ещё жил на 114-й - стрит, когда принялся за «Подражание Христу» и стал более или менее регулярно молиться (98).
Убегая от летней жары, он приехал к Лаксу в Олин, тихий городок на западе штата, но уже через неделю вернулся в Манхеттен, “поскольку, как обычно, был влюблён” (99).
В сентябре, работая над диссертацией «Природа и искусство в творчестве Уильяма Блейка» (100), он выкроил время, чтобы прочесть ещё одну книгу, подстегнувшую его интерес к католичеству. Это было «Искусство и схоластика» Жака Маритена. Если Жильсон вернул Мертону слово “Бог”, то Маритен воскресил слово “добродетель”. Он уверенно им пользовался, помня его латинское значение - “сила”. Дочитав книгу, Мертон обрел здравое понятие о добродетели, без которой нельзя стать счастливым, ибо она есть та сила, которая приносит счастья (101).
<<наверх>>