Отшельник c Таймс-сквер
Подвижники и созерцатели должны бы наблюдать за ястребом - он прекрасно знает своё дело. Хотел бы и я так же знать своё (195).
Отшельник делает то, что хочет. В сущности, ничего другого ему и не остается, но именно поэтому его иногда опасливо ообходят стороной и презирают.
Одинокие думы
Мне снилось, будто я заблудился в большом городе и иду "по направлению к центру", не зная толком, правильно ли иду. Поднявшись довольно высоко, я уткнулся в тупик. Передо мной была бухта большой гавани и город, раскинувшийся по белым от снега холмам. Идти ещё далеко, зато теперь есть ориентир, - сообразил я. Гавань огибала город с двух сторон, и заблудиться было нельзя: куда бы ты ни пошёл, непременно придёшь к одной из её бухт.
Размышления виноватого наблюдателя
Так устроен мир, что себя нужно искать не только в Боге, но и в других людях. Отстраняясь от людей, словно они не из того теста сделаны, никогда себя не найдешь.
Новые семена созерцания
В прологе к "Знамению Ионы", изданному в 1953 году, Мертон писал: Знамение, о котором Иисус говорил “роду сему”, не разумевшему Его слов, - это “знамение Ионы пророка”, прообраз Его Воскресения... Каждый христианин отмечен им, ибо все мы живы силой Христова Воскресения. Это великое знамение коснулось и меня - крещение, обеты, священство выжгли его в самых моих глубинах. Я, как Иона, двигаюсь к моему призванию во чреве парадокса (196).
Одной из сторон сторон парадокса была его обитель. Жизнь в монастыре - и пустыня сострадания, и поле брани.
О сражениях Мертону приходилоь думать всерьез – ему все меньше нравилось, как монастырь зарабатывал деньги. По проекту аббата именно фермы, обслуживаемые монахами коммерческие предприятия, производящие сыр, бекон, копчёности и пироги с привкусом виски, должны были вытащить монастырь из долгов. Все это продавали гостям и посетителям в лавочке у ворот, рассылали по заказам. На монастырской земле выращивали люцерну, а немного погодя - и табак. На фабрике, которую монахи прозвали “Малый Питтсбург”, из люцерны делали гранулированный корм для индеек и скаковых лошадей. Корм пользовался спросом, поскольку им питалась лошадь, победившая на скачках в штате Кентукки. Добывание денег поглощала массу энергии: монахи часами трудились на монастырских фабриках. С сентября до середины декабря все силы бросали на производство сыра и пирогов. Мертону иногда казалось, что и сам он - статья монастырского дохода: гонорары первых лет за «Семиярусную гору» помогли монастырю рассчитаться с долгами. В последующие же годы доход от его публикаций составлял 20 - 30 тысяч долларов в год, что по тем временам очень много.
Мертон не стоял насмерть против монастырского капитализма, но его тревожили ядовитые удобрения, шум машин и чувство, что монастырь всё больше походит на промышленную Америку. На полях умирали птиц, монахи болели от химикатов, которые рассыпали на посевы. Мертон поделился своими мыслями с братией, виртуозно используя язык жестов. Протест возымел действие, к нему прислушались, но земле, здоровью монахов и всему укладу уже нанесли изрядные вред.
Принося обет оседлости, - писал Мертон в прологе к «Знамению Ионы», - монах отрекается от тщетного упования на то, что он сможет найти другой, "совершенный" монастырь”. Сам он его так и не нашёл. Его тянуло на более тучные монастырские пастбища, но дом Иаков был неумолим.
В конце 1952 года, в разгар цензурных сражений с генералом ордена из-за «Знамения Ионы», Мертон надеялся, что ему разрешат перейти к камальдулам - в орден, основанный в XII веке в одной из апеннинских долин. Они привлекали его больше, чем картузианцы. Те жили в своих кельях, но в одном здании, а камальдулы - каждый в своём скиту, образуя целые колонии вокруг церкви. Единственное общее дело у камальдулов- Литургия и молитва. Вся суть в том, - писал Мертон в «Безмолвной жизни», - что такой уклад не обременён формальностями, неукоснительными и жёсткими предписаниями и всецело располагает к чистому созерцанию, подлинному одиночеству и простоте. Руководство духовников и послушание надёжно оберегают её от искажений (197). Глава камальдулов тепло отвечал на его письма и приглашал перейти в орден, но для этого Мертона должен был снять с себя обет оседлости, данный им в Гефсимании.
Дом Иаков был против. Он твёрдо держался того, что спасение Мертона, да и не его одного, - в Гефсимании. Так думал не только аббат. Один из друзей Мертона, к кому тот нередко обращался за советом, учёный-библеист дом Варнава Ахерн, говорил, что уход Мертона из Гефсимании вызовет скандал, подхдестнет недоволсьтво братии, опорочит траппистов и даже даст козырь в руки критиков созерцательной жизни.
Мертон постепенно сдавал позиции и осенью 1952 года писал в дневнике:
Я бы в десять минут собрался и уехал к камальдулам, если бы всё дело было лишь в моих желаниях и устремлениях. Но здесь – нечто совсем иное: есть одно обстоятельство, которок удерживает меня в Гефсимании. Это обстоятельство - крест. Тайная премудрость Божия внушила мне, что моё место - здесь, именно потому, что в Гефсимании мне так неуютно и почти все мои идеалы попраны (198).
Двумя неделями позже он писал, что еще не окончил школу общежительного монашества, после которой открывается путь в затвор: Я не вполне состоялся как киновит. Я лишь толок воду в ступе (199). Между тем Мертон решил, что куда бы ни завела его монашеская стезя, он никогда не станет аббатом. 8-го октября 1952 года он частным образом принес дом Иакову обет никогда не брать на себя это служение.
Аббат остался верен себе и помог Мертону сделать шаг к уединению. В дальний угол "каменного леса" - поля, населённого изъеденными дождями статуями святых, которым не нашлось места в стенах монастыря, перенесли сарай с садовыми инструментами. В этом-то сарае Мертон и проводил теперь часть дня. Свой временный скит он назвал "скитом св. Анны" в честь матери Девы Марии. Там были написаны "Человек не остров" и "Хлеб в пустыне". Это была пора радости и умиротворения. Тем временем, после выхода в начале 1952-го года вышло "Знамение Ионы", о метаниях Мертона, неуверенности в своём призвании и тяге к созерцательным орденам узнавали за стенами монастыря.
В 1955 году, весной, страсть к перемене мест снова приступила к Мертону, и он снова стал надеяться на переход к картузианцам. Спустя несколько лет он ещё помнил, какие переживал мучения, сажая ладанные сосны тогда, во время кризиса 1955 года (200). Дом Иаков уступил Мертону во всём, и менять адрес не было нужды. Аббат намеревался снять с него все послушания и благословил переселиться в скит - возведённую тем летом по решению окружных властей пожарную вышку на Виноградном холме. Мертону пришлось по душа это пустынное место. Поселившись на вышке, он какое-то время ликовал. Но вскоре оказалось, что ходить каждый день в монастырь на Мессу и обед, а потом возвращаться очень непросто. До монастыря было довольно далеко. Тогда Мертон попытался ездить на джипе, но кончилось это плачевно – он поломал радиатор, и монастырский механик крепко обругал его, отнюдь не на языке жестов.
Этот случай Мертон, видимо, счел за знак того, что забрёл куда не следует. Отказавшись от вышки, он попросился на недавно освободившуюся должность наставника послушников. Дома Иакова столь скорая перемена и удивила, и обрадовала. Мертон был поставлен на новое служение, одно из самых важных в общине.
Однако его дальнейшая судьба оставалась неясной. Прошение о переходе в другой орден дошло до Ватикана. Дом Иаков написал кардиналу Монтини (будущему Папе Павлу VI), одному из самых благодрарных читателей Мертона среди иерархии, епископу, который по всей видимости симпатизировал его увлечению созерцательными орденами. Мертон, писал аббат, “склонен ставить личное во главу угла”, забывая о том, что он весь на виду и в общине, и в миру. Он не думает о том, какой отклик вызовет его уход из Гефсимании. “Ваше Высокопреосвященство, как пред Богом свидетельствую - и готов отвечать за свои слова на Страшном Суде - не вижу я перста Божьего в желании отца Людовика перейти в другой монастырь”. Должно быть, письмо возымело действие, и Мертон не получил ни поддержки, ни благословения на переход.
Интерес к психоанализу, вспыхнувший у Мертона от желания быть как можно полезнее послушникам, привёл в к событию, основательно выбившему его из колеи. В июле 1956 года он вместе с дом Иоанном Одом Бамбергером ездил в Миннесотский университет св. Иоанна на двухнедельный семинар, посвященный психиатрии и её месту в духовной жизни. На второй неделе к ним собирался присоединиться и сам дом Иаков. Председательствовал на семинаре недавно обратившийся в католичество доктор Грегори Зилбург, чьи книги печатало одно из издательств, работавших и с Мертоном.
Зилбург читал "Знамение Ионы" и был заранее настроен против Мертона. В частной беседе он заявил, что у того “ плохи дела ”, что Мертон - “полусвихнувшийся мошенник” и надоеда, который донимает своих начальников, добиваясь своего (201). На самом деле Мертон жаждет славы и болен манией величия и нарциссизмом. Он - вроде выжиги, который облапошивает свою жертву на Уолл Стрит, а на следующий день просаживает добычу на скачках. Вся его писанина - словоблудие, а стремление к отшельничеству - патология. Слушая Зилбурга, Мертон не мог отделаться от мысли, что тот невероятно похож на Сталина. По сути же Зилбург не говорил ничего такого, о чём Мертон сам не писал бы в дневнике, когда его одолевала хандра.
На следующий день приехал дом Иаков, и Зилбург устроил встречу с ним и Мертоном, на которой заявил, что стремление последнего к отшельничеству - не что иное, как жажда привлечь к себе внимание. Он-де хочет поселиться в келье на Таймс-сквер, над которой “огромными буквами было бы начертано: ОТШЕЛЬНИК”. Такого Мертон вынести уже не мог. Он чувствовал себя униженным и раздавленным, лицо его было мокро от слез, от твердил про себя одно и то же: “Сталин, Сталин…” Знаменитый психиатр подтверждал то, чего опасались и дом Иаков, и сам Мертон.
Мертон собирался было поехать в Нью Йорк на приём к Зилбургу, но потом было решено, что он наведается к психологу из Луисвилля, доктору Джеймсу Уайгалу. В декабре Зилбург сам явился в монастырь, и тут выяснилось, что у него появились какие-то новые соображения. Он говорил, что дела Мертона не так уж плохи, в конце концов. Хоть и выходит, будто я конченый псих, - писал Мертон Наоми Бертон в конце года, - никакого психоанализа, оказывается, мне не нужно. Спустя несколько месяцев он записал в дневнике, что хотя в выводах Зилбурга и есть доля правды (202), душа его никогда не найдёт себе места в этом “театре”, и всякая попытка втиснуть её туда обернётся “трагедией и неразберихой” (203).
В 1956 году, когда негры Монтгомери бойкотировали раздельные автобусы – для черных и для белых - и имя Мартина Лютера Кинга замелькало напервых страницах газет, Мертон читал Ганди. Интерес к Ганди возник у него ещё во время учебы в Океме, только теперь ему уже не надо было отстаивать свои радикальные взгляды перед одноклассниками. Он размышлял над тем, как евангельская проповедь могла бы повлиять на общественную жизнь, и делал первые шаги в общении с нехристианскими мыслителями.
Весной того же года Мертон открыл для себя русскую литературу, светскую и духовную. Случилось это очень кстати: осенью русские запустили первый спутник, Советы делали успехи в области космических полётов. Мертона же интересовала совсем не это, а глубокая духовная традиция России. Он постепенно приходил у убеждению, что единство Церкви начинается с восстановления единства в нас самих. В апреле 1957 года Мертон писал в дневнике, вошедшем потом в книгу "Размышления виноватого наблюдателя":
Если я вмещаю мысль и духовность восточного и западного христианства, греческих и латинских отцов, русских и испанских мистиков, я в себе самом воссоединяю разделённое христианство. Из этого сокровенного, неизреченного единства в конце концов родится единство зримое, явное. Если мы хотим что-то соединить, не нужно сваливать в кучу то, что разделяет. Так поступают не христиане, а политики - обрекая себя на новые конфликты. Мы должны вместить разделённые миры и преобразить их во Христе (204).
Мертон одним из первых на Западе прочёл роман Бориса Пастернака "Доктор Живаго" и был поражён его глубиной и подлинно христианским духом. В августе 1958 года, за два месяца до присуждения Пастернаку Нобелевской премии по литературе он писал ему:
"Я рад, что минуя огронмые расстояния и непреодолимые преграды, говорю с Вами, человеком родственного мне духа. Мы словно встретились на той глубине, где люди уже не отделены друг от друга. На языке, близким мне, католическому монаху, мы познали друг друга в Боге. Для меня это простые и понятные слова, говорящие о привычном, почти будничном... Я уверен, что Вы меня поймете. Верно, что каждый человек остается собой, не похожим на других, особенным. Но верно и то, что каждый призван так понять другого, так с ним сродниться, чтобы выйти за пределы самого себя. Русская традиция называет это "соборностью" (согласием, единством в Духе Святом). На Западе это понятие остается туманным.
Мертон писал Пастернаку, что собирается учить русский язык, чтобы читать русских писателей в подлиннике... Как бы я хотел и Вашу книгу прочесть по-русски! Чудесным образом письмо дошло до Пастернака, жившего тогда на даче в Переделкино. В начале ноября в Гефсиманию пришёл ответ. До смерти Пастернака в 1960 году они успели обменяться шестью письмами. Для Мертона это был удивительный опыт единства вопреки всем искусственным политическим и церковным разделениям. Пастернак же вскоре после своего изгнания из Союза писателей говорил Джону Харрису, что “высокий дух и молитвы Мертона спасли ему жизнь” (205).
<<наверх>>