Роберт Дагги
Предисловие
«Один день странного человека» написан в мае 1965 года. На титульном листе последнего, третьего варианта Томас Мертон написал красными чернилами: «Эти строки появились в ответ на просьбу одного южноамериканского издателя описать «типичный день» моей жизни. День пришелся на май 1965 года. С тех пор я кое-что переписал и добавил.»
В 1964 году Мертон получил благословение часть дня оставаться в скиту, на холмах за Гефсиманским монастырем. К лету 1965-го он перебрался туда окончательно, хотя и должен был ежедневно посещать монастырь. Произошло то, о чем он долгие годы с надеждой молился, ради чего трудился и чего добивался. За неделю до того, как появился «Один день странного человека», он писал бывшему монаху его монастыря, Эрнесто Кардиналу, уехавшему в Никарагуа обустраивать новую обитель:
Большую часть времени я провожу в своем лесном скиту, иногда по 18 часов в сутки. Спускаюсь в монастырь только по крайней необходимости и для того, чтобы поговорить с послушниками. Замечательная жизнь. Удивительно, но я переменился и вижу, что нашел, наконец, то, что так долго искал. Если, конечно, все останется так, как есть.
А чуть позже, в августе:
На этой неделе я, наконец, смогу оставить своих послушников. ... Я получил благословение жить в скиту все время и бывать в монастыре только раз в день. Там я служу мессу и принимаю пищу. Это огромный шаг вперед. С прошлого года я ночую здесь и провожу большую часть дня; живу, по сути дела, так же уединенно, как и камальдолийцы. Мне это очень по душе.
Переселившись в скит, Мертон впервые в жизни почувствовал себя дома. Новая жизнь радовала его, он делился своей радостью в письмах, дневниковых записях, фотографировал вещи, которыми пользовался в скиту. «Молюсь, как дышу», - писал он тогда. Жизнь и молитва сливались воедино. Деревья, небо, трава, скит, самые обычные вещи - крест, колесо, тачка, стулья, ведро для дождевой воды, пишущая машинка - становились частью молитвы, созерцания.
«Один день странного человека» очень похож на дневниковые записи Мертона. Он пишет, о том, что наводит его на размышления, что читает, как живет. И хотя здесь описан только один день, эссе, несомненно, стоит в ряду его автобиографических книг, таких как «Знамение Ионы», «Дневник мирянина», «Рассуждения виновного очевидца», «Обет вести беседу (Дневники 1964-65 годов)», «Лес, берег, пустыня: дневник мая 1968 года», «Азиатские дневники».
Мертон сознательно называет себя «странным человеком», понимая, что живет не так, как большинство людей. В других местах, имея в виду то же самое, он употребляет слова поэт, очевидец (виновный или безвинный), чужестранец, монах, бесполезный человек, неуспокоенный, неприспособленный. Он - «странный», потому что удалился из общества, отказался жить по его законам, удобно и безопасно, не хотел никаких ярлыков.
«Один день странного человека» входит в серию эссе, которые Мертон писал для Латинской Америки. Эта часть Третьего мира, как и он сам, чужая для индустриально-технологической Северной Америки, была ему очень близка. Он читал латиноамериканскую литературу, переписывался с поэтами, издателями, реформаторами. В «Письме Pablo Antonio Cuadra о гигантах» Мертон сетовал на то, что живет в стране гигантов силы и материализма. «Странен» живущий в Третьем мире, латиноамериканец. Американцы, - писал он, - «не понимают, что странный человек может дать им нечто очень ценное, незаменимое.» В первом варианте «Одного дня странного человека» он идет дальше и с болью говорит о том, что страна, эксплуатирующая Латинскую Америку, не слышит и его самого, он в ней чужой. Он хотел быть с теми, кто унижен и отвержен, просил прощения за свою страну. В 1960 году в Аргентине была опубликована «Obras Completas», где в предисловии он писал:
Я не могу быть «американцем», знающим только реки, равнины, горы и города Севера, того Севера, который колонизировали и обустроили пуритане, где не осталось индейцев, где под высокомерными и язвительными небоскребами редко увидишь крест, а Пресвятая Дева стоит с пустыми руками бледна и печальна. ... Мне кажется, что в монастырской тишине я слышу все полушарие, словно говорящее во мне ясно, величественно и страшно; мое сердце вмещает и необозримые пустынные равнины, и сверкающее инеем Боливийское плато, и горные долины инков, ... и холодные степи Боготы (Bogota), и таинственные джунгли Амазонки.
Быть «странным» трудно, поскольку оставленный монахом мир навязчив. В своем эссе Мертон то и дело пишет о самолете, напоминающем о бомбах, войне, суете - мире, лежащем по ту сторону холмов. Иронизируя, он пишет, что холмы Кентукки и Теннеси приютили и его, и смертоносную бомбу. Даже рычание монастырских тракторов напоминало ему о прибыли, деньгах, материализме. Современный мир бесцеремонно вторгается в скит к отшельнику; убежать от него нельзя, но можно не поддаваться ему, оставаясь «странным». В «Послании к поэтам» Мертон взывает: «Поэты, останемся вне «их» категорий. Мы бесхитростны как монахи, невидимы для журналистов и чиновников». «Мы, на самом деле, выбираем», - писал он в другом месте, - «оставаться ли нам невидимымы, противостав любым посягательствам. Мы вольны отказаться от навязчивых идей, от того, чтобы мир использовал нас себе в угоду».
В первом варианте «Одного дня странного человека», кратком, скупом, гневном, Мертон писал о том же. После пассажа об экологии был абзац, вычеркнутый при второй редакции:
Существует и не-экология, губительный разлад в природе, отравленной, исковерканной бомбами, радиоактивными осадками, эксплуатацией; земли пустуют, реки отравлены, почва заражена химикатами и загублена техникой, деревни гибнут, потому что все уехали в город. ... Нет большей нищеты, чем нищета процветающих; ничто так не угнетает, как изобилие. Богатство - отрава. Победоносная техника порождает ни с чем не сравнимые бедствия. Я знаю, что многим и многим, у которых нет ничего, это трудно понести. Мои слова покажутся им жестокими. Но не думаете ли вы, что, разбогатев, как американцы, избавитесь от нужды? Их нужда еще больше вашей. Сытое чрево не принесло ни мира, ни удовлетворения, а только помешательство. Впрочем чрево сыто не у всех, а помешательство у всех одно.
Оно угрожает всем - и странным, и не-странным, и полезным и бесполезным.
Первоначальный вариант эссе заканчивался так:
Скоро начну резать хлеб, ужинать, прочту псалмы, сяду в дальней комнате, и будет заходить солнце, и за окном будут петь птицы, и долина погрузится во тьму. Погрузится во тьму и страна, упорно сеющая гибель, разрушение, слепая, глухая к протесту, лукавая, могущественная, невежественная. Нельзя быть с ней, нужно оставаться одному, в изгнании, в тишине, говорить, как политзаключенный. Неважно, где конкретно, неважно, сколько силы в протесте и как он выражен, поэт в конце концов окажется там же, где и я. Он будет один, и он будет молчать, зарекшись не говорить того, что не думает; он не станет говорить ни того, что от него хотят услышать, ни того, что от него ждут те, кто знает его по книгам.
Поэт должен быть свободен от всех, но прежде всего - от самого себя, поскольку именно за его «самость» его уловляют другие. Свобода обретается под темным деревом, растущим посреди ночи и тишины, райским деревом, axis mundi, у Креста.
Первый вариант был кратким, всего четыре страницы. Позднее Мертон убрал из него два только что приведенных отрывка и написал еще четыре страницы; изменился, стал мягче, тон эссе, получилось своего рода поэма в прозе, которых у Мертона много. В последнем, третьем варианте эссе, по сравнению со вторым не достает только одного отрывка, начинавшегося сразу после слов «Мы, на самом деле, выбираем»:
Я не хочу принадлежать миру обывателей, где не выбирают вовсе или выбирают, поддавшись обману (оказавшись в ревущей толпе или насмотревшись паяцев на телеэкране).
Я не хочу быть гражданином номер 152037 или поэтом номер 2291. Я не признаю никаких классификаций, и пусть меня считают несознательным и вредным. Вашингтонский компьютер, наверное, уже проглотил меня, но он мной подавится. Я не съедобный - несносный священник, монах, о котором честные римские семинаристы, сверкая очками, говорят как о проблеме современной Церкви.
Приятен я или нет, - это не важно; я не хочу быть ни тем, ни другим. Мне нет дела до того, что там не переваривают власть имущие, критиканы, церковники, домохозяйки, доморощенные социологи. Это их трудности. Мне им посоветовать нечего.
Вариант с этим отрывком был опубликован на испанском языке в Каракасе в июле 1966 года, а потом переиздавался в Южной Америке. На английском эссе вышло уже после третьей переработки.